Писатель и историк литературы Наталья Громова в разговоре о книге «Судьба сказочника в эпоху Дракона» связала пьесу Евгения Шварца «Дракон» не только с борьбой против нацизма, но и с опытом сталинской диктатуры. По ее словам, поздние интерпретации, где добро и зло намеренно смешиваются, расходятся с замыслом автора.
Громова считает, что для Шварца Ланцелот и Дракон находились по разные стороны нравственной границы: писатель был жестким сатириком, но оставался гуманистом. Поэтому трактовки, в которых победа над злом выглядит бессмысленной или ведет лишь к новому злу, она относит скорее к взглядам режиссеров, а не самого Шварца.
Исследовательница подчеркивает, что ее версия о происхождении «Дракона» основана на косвенных совпадениях. После приема с участием Иосифа Сталина, описанного Шварцем в дневниках уже после 1953 года, он вскоре начал первый акт пьесы. Формально окружающим говорили, что речь идет о Гитлере, однако механизм диктатуры, по мнению Громовой, был узнан современниками сразу. Недаром, напомнила она, пьесу показали лишь три раза — дважды в Москве и один раз в Сталинабаде, после чего закрыли.
Отдельно Громова говорит о 1930-х, когда вокруг редакции Маршака, журналов «Чиж» и «Еж», постепенно сгущалась атмосфера страха. Были репрессированы близкие Шварцу литераторы, в том числе Николай Олейников, позднее арестовали Заболоцкого, Хармса и Введенского. Сам Шварц, как она отмечает, пережил допросы и позже сформулировал свою позицию так: он писал все, кроме доносов.
«Бог поставил меня свидетелем многих бед», — так Шварц позднее описывал это время в дневниках.
По мнению Громовой, главный ответ Шварца на эпоху насилия связан не с героическим одиночкой, а с фигурой архивариуса Шарлеманя — хранителя памяти. Когда люди не могут объединиться без риска немедленного предательства, остается сохранять свидетельства, дневники и человеческое достоинство. Именно поэтому, считает она, пьесы Шварца продолжают звучать и сегодня.