После смерти Юргена Хабермаса многие говорят о завершении целой эпохи. Речь идет о поколении западногерманских интеллектуалов, которые после нацизма искали для страны новое демократическое начало и воспринимали 1945 год не как только поражение, а как освобождение и шанс на политическое обновление.
Первым громким выступлением молодого Хабермаса стала критика послевоенного издания Хайдеггера, где без комментариев оставались слова о «внутренней истине и величии» национал-социализма. Позднее он десятилетиями участвовал в ключевых спорах ФРГ: о позитивизме, о нацистском прошлом, о легитимности позднего капитализма, о будущем объединенной Германии и Европы.
Как наследник Франкфуртской школы, Хабермас переосмыслил критическую теорию через философию языка и теорию публичной сферы. В центре его подхода стояла не только практика труда, но и коммуникация. В «Теории коммуникативного действия» он противопоставил инструментальному разуму рациональность, ориентированную на взаимопонимание и силу аргумента.
Эта позиция определяла и его политические оценки. В 1967 году он обвинил радикальных студенческих лидеров в «левом фашизме», считая недопустимыми насилие и манипуляцию. В 1989 году он с воодушевлением встретил демократические революции в Восточной Европе, а в последние годы предупреждал о распаде общей публичной сферы в эпоху социальных медиа.
Автор отмечает, что интеллектуальная сила Хабермаса была связана и с его ограничением: он видел в правовом государстве, секулярности, демократии и социальной солидарности универсальные достижения модерна, но такая модель часто исходила из западноевропейского опыта как из нормы. Постколониальные критики указывали на эти слепые зоны.
Тем не менее мышление Хабермаса оказалось тесно связано с судьбой послевоенной Европы, ее надеждами и кризисами. Поэтому его значение состоит не только в готовых ответах, но и в вопросах о разуме, демократии и возможности рациональной коммуникации в мире, где ими все труднее пользоваться.